К вопросу об уголовно-правовом и криминологическом значении общественной опасности личности преступника

ВВЕДЕНИЕ

Вопрос уголовно-правового и криминологического значения общественной опасности личности преступника остается недостаточно изучен и урегулирован в современном праве, в связи с чем в правоприменительной практике нередко обнаруживается наличие противоречивых подходов к оценке личности преступника.

Уголовно-правовая оценка общественной опасности виновного лица выступает одним из оснований дифференциации уголовной ответственности, что отражено в ряде положений Уголовного кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ) [1]. При назначении наказания (ст. 60, 89 УК РФ) она учитывается как смягчающее и отягчающее обстоятельство (ст. 61, 63 УК РФ), а также является одним из ключевых критериев, который подлежит обязательному учету судом наряду с иными обстоятельствами дела при избрании вида исправительного учреждения для лиц, приговоренных к лишению свободы (ст. 58 УК РФ). Анализ и учет судом общественной опасности личности преступника также необходим при решении вопроса о возможности освобождения лица от уголовной ответственности и наказания (главы 11, 12 УК РФ), а также при снятии судимости (ст. 86 УК РФ). Помимо прочего, личность преступника имеет значение при принятии решений относительно возможности применения принудительных мер воспитательного воздействия (ст. 90 УК РФ) и принудительных мер медицинского характера (ст. 97 УК РФ). Степень общественной опасности личности преступника приобретает особое значение при правовой оценке деяний, связанных с организацией или участием в преступном сообществе (ч. 4 ст. 210 УК РФ) и занятием лидирующего положения в структуре преступной иерархии (ст. 210.1 УК РФ), так как именно сам статус лица в данном случае определяет его общественную опасность. Это подтверждает, что оценка личности виновного представляет собой важный элемент современной уголовно-правовой политики в Российской Федерации.

МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ

Методологической основой настоящего исследования выступали общенаучные методы познания, что обеспечило комплексность и диалектичность исследования. Также применялись специально юридические методы, такие как формально-юридический (догматический) метод, позволивший осуществить структурно-нормативный анализ действующего законодательства; сравнительно-правовой метод, примененный для сопоставления правовых конструкций и доктринальных позиций; а также формально-логический метод, использованный для выявления и интерпретации правовых понятий и их взаимосвязей.

С целью рассмотрения научных взглядов на уголовно-правовое и криминологическое значение общественной опасности личности преступника были изучены и проанализированы труды Н. Ю. Акининой, В. Ф. Анисимова, Ю. М. Антоняна, А. В.  Белоконь, А. А. Берндт, В. Н. Бурлакова, А. Н. Варыгина, А. А. Долгополова, Я. И. Гилинского, А. Н. Илья­шенко, С. М. Иншакова, М. С. Кармановского, М. И. Ковалева, Е. В. Косьяненко, Н. С. Лейкиной, Н. А. Лопашенко, И. В. Масалатиной, Ю. Е. Пудовочкина, Т. Г. Черненко, В. Ф. Щепелькова и др.

РЕЗУЛЬТАТЫ И ИХ ОБСУЖДЕНИЕ

В научной юридической литературе общественная опасность личности преступника рассматривается с разных методологических точек зрения. В уголовном праве личность преступника отождествляется с субъектом преступления, которая характеризуется общими и специальными признаками. В криминологии понимание личности преступника включает более широкий круг свойств и признаков, описывающих уголовно-правовые, социально-демографические, нравственно-психологические качества, включая внутренние и внешние факторы, которые воздействуют на мотивацию преступного поведения лица [2][3]. Современные ученые в большинстве своем (хотя и с различными оговорками) придерживаются схожих позиций. Однако постмодернизм в криминологии ставит под сомнение само существование «общественной опасности» и «личности преступника» [4, c. 5]. Данная точка зрения не нашла широкой поддержки в научном сообществе, так как она носит непродуктивный характер.

Мы разделяем позицию, согласно которой феномен «личности преступника» отражает характеристику лица, обладающего готовностью к совершению преступления, выраженную в его антиобщественных установках [5]. В этой связи общественная опасность личности преступника интерпретируется как синтез субъективных особенностей, которые при достижении критического уровня создают качественно новое свойство личности – способность совершения общественно опасного деяния. Формирование данного свойства носит длительный характер, в процессе которого оно подвергается изменениям, возникающим под действием макро- и микросоциальной среды. Криминогенность абстрактных свойств личности преступника проявляется в конкретном преступном поведении при возникновении условий, способствующих совершению преступления. Таким образом, общественная опасность личности преступника актуализируется и объективируется в момент совершения преступления при конкретных обстоятельствах, а впоследствии может сохраняться в латентном виде и после реализации мер уголовно-правовой ответственности. Такой подход дает возможность считать общественную опасность личности преступника динамическим признаком субъективной стороны преступления, что позволяет обеспечить индивидуализацию и дифференциацию уголовной ответственности и наказания.

Рассмотренные аспекты общественной опасности личности преступника затрагивают проблему основания уголовной ответственности, поэтому обозначим некоторые рамки, которых мы придерживаемся в данном вопросе. Основанием уголовной ответственности должна выступать именно общественная опасность деяния, которая является материальным признаком преступления и заключается в возможности причинения вреда или его фактическом причинении охраняемым уголовным законом общественным отношениям. Криминализация деяния является результатом оценки его свойств и признаков в определенном историческом контексте и требует включения в орбиту рассуждений широкого круга факторов, соотносимых с условиями совершения деяния и личностью виновного [6, c. 100]. В этой связи общественная опасность личности преступника конкретизирует общественную опасность совершенного деяния, но не может выступать самостоятельным основанием уголовной ответственности.

Там не менее в современном уголовном законодательстве отчетливо прослеживается тенденция к признанию общественной опасности личности в качестве одного из оснований уголовной ответственности. Это подтверждается появлением в УК РФ составов преступлений с административной преюдицией. Принятый в 1996 г. уголовный закон изначально исключил административную преюдицию в качестве конструктивного признака составов преступлений [7, c. 23]. Вероятно, законодатель руководствовался аргументами ученых-юристов, критиковавших подобные нормы, утверждая, что повторение административного проступка не увеличивает уровень общественной опасности последнего деяния, если лицо было привлечено к административной ответственности за предыдущее правонарушение [8, c. 11–12]. Аналогичные доводы высказываются некоторыми учеными и в отношении вновь введенных в ныне действующий УК РФ составов преступлений, имеющих административный признак, число которых продолжает расти [9, c. 364–387]. Имеются и сторонники административной преюдиции, которые полагают, что общественная опасность личности преступника повышается вследствие формирования устойчивых антисоциальных установок, что, собственно, и составляет сущностное основание составов с административной преюдицией [10, c. 202–207][11, c. 22–26].

Введение в уголовное законодательство составов преступлений с признаком административной преюдиции, на наш взгляд, обусловлено стремлением разрешить вопрос разграничения административных правонарушений и сходных с ними уголовных преступлений путем детализации признака общественной опасности последних. Включение в УК РФ составов с административной преюдицией не отменяет ключевого требования уголовного права: для ответственности необходимо само запрещенное деяние. Законодатель, таким образом, лишь конкретизирует степень его общественной опасности, используя факт предшествующего административного наказания, но не подменяет этим само деяние.

Сложность заключается в том, что на практике не всегда удается определить различия между общественной вредоносностью, характерной для административных проступков, и общественной опасностью, присущей уголовным преступлениям. Нам представляется целесообразным, чтобы законодатель, стремясь разграничить административное правонарушение и аналогичное уголовное преступление, конкретно указал в описании соответствующей правовой нормы признаки, формально закрепляющие общественную опасность последнего. В качестве примера подобного эффективного подхода можно привести редакцию ст. 213 УК РФ, где законодатель достиг цели, указав оценочные признаки «грубого нарушения общественного порядка» и «явного неуважения к обществу» с конкретными, формально определенными действиями. Это позволило объективировать критерий общественной опасности данного преступления.

Новелла, представленная ст. 210.1 УК РФ, является наглядной иллюстрацией процесса криминализации общественной опасности личности, взятой в отрыве от конкретного преступного деяния. Данная норма инкриминирует уголовную ответственность за обладание особым криминальным статусом, что не требует доказывания выполнения конкретных организационных действий, подпадающих под признаки ст. 210 УК РФ. Введение подобного состава вызвало активную дискуссию. Ключевое возражение основывается на его концептуальном противоречии принципу виновной ответственности (ст. 5 УК РФ) и принципу законности (ст. 3 УК РФ), согласно которым основанием уголовной ответственности является совершение общественно опасного деяния. Ст. 210.1, по сути, вводит ответственность за статус лица и потенциальную опасность личности, что является отходом от классической деликтной модели.

Кроме того, возникает серьезная прикладная проблема для правоприменителя, которая заключается в нормативной неопределенности ключевого признака «занятие высшего положения». Законодатель не конкретизирует, должна ли данная характеристика устанавливаться сугубо через формальные, даже символические атрибуты статуса в криминальной субкультуре, либо исключительно через совокупность конкретных активных действий по управлению, консолидации и руководству преступной средой. Отсутствие легальных и однозначных критериев создает риск судейского усмотрения и произвольного толкования, подрывая единообразие судебной практики и принцип правовой определенности.

Анализ судебной практики по ст. 210.1 УК РФ подтверждает, что уголовное преследование зачастую инициировалось именно в связи с установлением у лица особого криминального статуса [12–14]. Материалы уголовных дел наглядно демонстрируют, что в качестве признаков состава преступления по ст. 210.1 УК РФ суды фактически рассматривали не конкретные противоправные действия, а криминальный статус и определенные личностные качества [15], которые подтверждали роль лидера преступного сообщества. Данные попытки оказались непродуктивными, так как криминальные авторитеты на вопрос о том, являются ли они «ворами в законе», категорично отвечали «нет», при содержании в следственном изоляторе старались не проявлять своего статуса, например отказывались от получения посылок и иной материальной помощи от «братвы». Полагаем, законодатель не учел изменения, произошедшие в преступной среде, в частности, принятие ею мер, направленных на обеспечение конспирации ее деятельности и сохранение лидерского ядра. Эти меры состояли в том, что криминальным авторитетам было разрешено публично и официально отрицать свою принадлежность к «ворам в законе». В результате чего основное внимание опять было направлено на необходимость доказывания не преступного статуса лица, а его конкретных действий, которые бы подпадали под признаки ст. 210 УК РФ.

Изложенное обусловливает закономерный вопрос о правовой цели криминализации деяния, предусмотренного ст. 210.1 УК РФ, при наличии в уголовном законе состава преступления, предусмотренного ст. 210 УК РФ. Единственным последовательным ответом представляется то, что законодатель криминализировал именно факт обладания лицом высшим статусом в преступной иерархии, а не его конкретные преступные деяния [7]. Мнения ученых по данному вопросу разнятся. Одни исследователи подвергли критике законодательную позицию как не соответствующую условиям привлечения к уголовной ответственности [16], другие авторы, напротив, выступили в ее поддержку, представляя занятие высшего положения как характеристику деятельности, которая обращена в прошлое. В преступной среде прошлые заслуги и авторитет основаны на рецидиве [17, с. 467]. Возможности повторного совершения общественно опасного деяния в связи с наличием у лица высокого криминального статуса является в данном случае ключевым обстоятельством, повышающим общественную опасность такого лица. Таким образом, основанием уголовной ответственности по данной статье выступает общественная опасность лица, содержащаяся в его злонамеренности и возможности совершения им нового общественно опасного посягательства [7].

Подход российского законодателя, состоящий в признании общественной опасности личности преступника одним из оснований уголовной ответственности, нельзя считать новым решением. Подобное встречалось в советском уголовном праве. Согласно ст. 7 УК РСФСР 1926 г. меры воздействия могли применяться как за совершение деяния, так и к лицам, представляющим угрозу в силу их принадлежности к преступной среде, даже при отсутствии конкретного противоправного деяния. Это свидетельствует о преемственности идеи ответственности за «опасное состояние» личности преступника [18]. Уголовный кодекс РСФСР 1960 г. также содержал нормы, криминализировавшие социально неодобряемый образ жизни. В частности, ст. 209 и 209.1 предусматривали ответственность за такие формы социальной дезадаптации, как бродяжничество, попрошайничество и паразитическое существование. Такой подход вступает в противоречие с основополагающим принципом современного уголовного закона, согласно которому основанием для привлечения к уголовной ответственности выступает только совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления (ст. 8 УК РФ). При ином подходе уголовное наказание как основная форма реализации уголовной ответственности теряет свой карательный характер, прежде всего соотносимость с тяжестью преступления. Размер и срок наказания ставятся в зависимость от усмотрения правоприменителя, субъективно оценивающего опасность личности.

Субъективная оценка общественной опасности личности преступника создает неопределенность в правоприменении. Так как нет консенсуса ни в научном сообществе, ни среди правоприменителей относительно критериев оценки общественной опасности лица, выделенных на основе свойств личности преступника. В уголовном праве часть таких свойств рассматриваются только как сведения, характеризующие социально-демографические черты лица, совершившего преступление, тогда как другие признаются обстоятельствами, смягчающими или отягчающими ответственность, которые влияют на индивидуализацию наказания. При этом исследователями отмечается необходимость учета смягчающих и отягчающих ответственность обстоятельств не только в процессе назначения уголовного наказания, но и при выборе иных мер уголовно-правового характера [19, с. 110]. Согласимся с данной позицией, так как, например, применение принудительных мер медицинского характера обусловлено именно общественной опасностью лица, которая заключается в возможности повторного совершения им общественно опасного деяния в связи с наличием у него психического расстройства [20, с. 428]. Таким образом, свойство личности в виде способности совершения общественно опасного деяния (в силу наличия психического расстройства) является в данном случае обстоятельством, повышающим общественную опасность деяния.

Криминологическая точка зрения позволяет выйти за рамки уголовно-правового осмысления свойств личности преступника и включить в перечень свойств личности совокупность социальных признаков, связей и отношений, характеризующих лицо, виновно нарушившее уголовный закон. Некоторые ученые к свойствам личности преступника более широко относят мотив, цель, интеллектуальный уровень развития лица и его психическое здоровье, образование, а также все те элементы, которые непосредственно описывают формирование личности преступника, его правосознание, отношение к противоправному поведению, влияние социума на личность [15, с. 90–91]. Именно сочетание определенных свойств личности образует ее направленность и характер. Направленность личности является центральным элементом ее структуры наряду с характером и представляет собой иерархичную систему мотивов, определяющих избирательность поведения. В контексте оценки общественной опасности личности преступника ключевое значение приобретает анализ данной системы. Криминогенный потенциал направленности актуализируется при доминировании в мотивационной структуре личности социально-деструктивных потребностей, что ведет к формированию антиобщественных установок [21, с. 16]. Такой подход имеет более широкие возможности, так как он расширяет спектр характеристик, раскрывающих общественную опасность личности преступника.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Результаты проведенного исследования позволяют сделать вывод, что общественная опасность личности преступника конкретизирует общественную опасность совершенного деяния и не может выступать самостоятельным основанием уголовной ответственности, что соответствует фундаментальному принципу вины в российском уголовном праве. Однако в современном законодательстве наблюдается противоречивая тенденция к фактической криминализации общественной опасности личности как таковой, что представляет собой отход от классической деликтной модели. Подобная законодательная неопределенность порождает существенные проблемы в правоприменительной практике, так как отсутствие формализованных критериев оценки общественной опасности личности ведет к расширению судейского усмотрения и потенциальному нарушению принципа правовой определенности.

Для преодоления указанных проблем необходима системная интеграция криминологического знания о личности преступника в уголовно-правовую доктрину и практику. Криминология, обладая широким инструментарием анализа мотивации и направленности личности, должна лечь в основу разработки более четких и объективных критериев оценки личности виновного. Это позволит обеспечить подлинную дифференциацию и индивидуализацию уголовной ответственности и наказания, укрепляя как гарантии прав личности, так и эффективность борьбы с преступностью.