Юридическая фикция: применение и роль в уголовном праве

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность исследования обусловлена возрастанием роли юридических фикций в уголовном праве, расширением их использования в правоприменительной практике, в силу чего ученые сходятся во мнении о том, что их исследование в уголовном праве является перспективным направлением. Однако, по справедливому замечанию А. И. Ситниковой, «ученые-юристы уделяют недостаточное внимание теоретической разработке фикций, их классификации, использованию при конструировании уголовно-правовых предписаний и влиянию на квалификацию действий виновных лиц» [1, с. 187]. По мнению А. П. Кузнецова, данная категория вызывает многочисленные дискуссии и проблемы, связанные с ее пониманием и применением в юридической деятельности, однако «вне всяких сомнений, юридическая фикция представляет собой актуальный для научного исследования объект политико-правовой действительности, который в дальнейшем будет получать свое развитие в правотворческой и правоприменительной деятельности» [2, с. 48].

Несмотря на достаточно широкое использование юридических фикций как в самом уголовном законодательстве, так и в практике его применения, их понимание, толкование, проявление и применение являются достаточно спорными, что обусловливает постановку проблемы их обсуждения. Кроме того, по утверждению одних авторов «инструментальные юридические фикции являются необходимым и оправданным элементом механизма правового регулирования» [3, с. 6], тогда как по утверждению других анализ нормативного текста некоторых из уголовно-правовых институтов позволяет выделить их оправданное и неоправданное использование в нормах как Общей, так и Особенной части уголовного законодательства [4, с. 436], что также предопределяет разрешение вопроса их необходимости либо отсутствия таковой.

Объектом исследования стали правоотношения, возникающие в процессе применения уголовно-правовых норм, содержащих юридические фикции, а также рекомендации высшей судебной инстанции по их применению.

Цель работы – выявление в уголовно-правовых нормах и практике их применения юридических фикций, определение их влияния на уголовную ответственность. Для ее достижения поставлены следующие задачи:

– проанализировать подходы к толкованию юридической фикции в уголовном праве;

– продемонстрировать проявление юридической фикции в уголовно-правовых нормах Уголовного кодекса Российской Федерации (УК РФ), а также в рекомендациях Верховного Суда РФ по квалификации преступлений;

– определить влияние юридической фикции на уголовную ответственность как в сторону ухудшения, так и улучшения положения лица, в отношении которого она применяется;

– обосновать собственную позицию по вопросу необходимости применения юридической фикции в уголовном праве;

– разработать предложения по разрешению проблемы исследования.

В последние годы исследованию юридической фикции в уголовном праве ряд работ посвятили И. А. Абдулханнянов, А. П. Кузнецов, А. И. Ситникова. Вместе с тем по ряду вопросов их позиции различны, что подтверждает дискуссионность темы и актуализирует необходимость ее исследования.

МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ

В ходе исследования использовались научный анализ, сравнительно-правовой и формально-логический методы, методы систематизации и дифференциации, что позволило выявить и продемонстрировать проблемы применения юридической фикции в уголовном праве и сформулировать предложения по их разрешению.

РЕЗУЛЬТАТЫ И ИХ ОБСУЖДЕНИЕ

Юридическая фикция используется в различных отраслях права, в том числе в отраслевых законах. Особое значение она приобретает в уголовном праве, поскольку ее использование может быть положено как в основу возникновения уголовной ответственности, так и, наоборот, в основу отказа от ее применения.

В доктрине уголовного права представлены различные подходы к толкованию юридической фикции, от широко абстрактного до конкретизированного. Примером первого подхода является ее толкование как специфической формы проявления и дополнения уголовного права [5, с. 56]. Примерами второго служат следующие определения: «средство правотворческой техники, закрепляющее в правовой норме или постановлении Пленума Верховного Суда РФ ложное положение, носящее неопровержимый характер, с целью придания стабильности и упорядоченности общественным отношениям» [6, с. 9, 18] или «закрепленный в УК РФ регулятор общественных отношений, находящихся в состоянии невосполнимой неизвестности, носящей сугубо императивный характер, направленный на гармонизацию уголовного законодательства и дифференциацию уголовной ответственности» [7, с. 323].

Более детализированные подходы к толкованию рассматриваемой категории усматриваются в работах авторов, которые осуществляют его через призму выделения ее признаков, на основе которых выводят такие определения, как «средство юридической техники, сознательно используемое при формулировании предписаний УК РФ и постановлений Пленума Верховного Суда РФ, не соответствующих действительности, в целях реализации уголовной политики Российской Федерации» [8, с. 170] или как «средство юридической техники, с помощью которого в актах толкования специальным субъектом, наделенным на это правом, устанавливаются общеобязательные к правоприменению правила, выходящие за рамки законодательно установленных правил в нормах права» [9, с. 101].

Из изложенного следует, что одни авторы определяют юридическую фикцию как теоретическую категорию, другие как законодательную конструкцию, третьи как средство юридической техники.

Обобщая изложенное, юридическую фикцию можно представить как положение, не соответствующее действительности, но которому придается юридическое значение, в связи с чем оно признается юридическим фактом. Предпосылкой ее появления в праве является состояние неопределенности в правовом поле [10, с. 40], а главным признаком – заведомое несоответствие действительности. При включении такого положения в законодательную конструкцию нормы его несоответствие осознается законодателем и изначально закладывается в соответствующую норму. Все это присуще юридической фикции и в УК РФ.

Важным будет подчеркнуть, что в доктрине уголовного права и практике его применения наличествует явление, смежное рассматриваемому. Речь идет о понятии «норма-фикция» или «фиктивная норма». Последняя также закрепляет внешне реальное и возможное явление, которое, однако, в силу каких-либо причин не реализуется, что может быть обусловлено недостатками законодательной техники, непродуманностью механизма реализации нормы, лоббированием узкокорпоративных интересов [10, с. 51].

По утверждению некоторых исследователей юридическую фикцию и норму-фикцию следует относить к разнопорядковым правовым категориям [6, с. 20]. По нашему мнению, эти явления хоть и схожи, но наполнены разным содержанием, влекущим также различные правовые последствия, поэтому их следует четко разграничивать.

Схожесть юридической фикции и фиктивной нормы проявляется в их законодательном предписании, которое имеет общеобязательный характер. Их различия усматриваются в том, что в юридической фикции изначально устанавливается положение не соответствующее действительности, оно закладывается законодателем в норму ее конструировании, тогда как фиктивная норма устанавливается как истинное положение, которое в силу допущенных ошибок в ее конструкции приобретает черты фиктивности (дефектив­ности), что не позволяет ее реализовать практически. Так, ряд норм Особенной части УК РФ либо не используется на практике или используется крайне редко. Причиной служат обязательные признаки соответствующих составов преступлений, которые являются препятствием к их применению. Так, фактическое неприменение норм, установленных в ст. 144.1 и 145 УК РФ, по утверждению ученых, обусловлено включением в них мотива совершения деяния [11, с. 35–36][12, с. 323–324]. В частности, с 2019 по 2024 г. по ним не осуждено ни одного лица [13], причем это весь период наличия в УК РФ ст. 144.1. Такая же ситуация складывается со ст. 199.3 и 199.4 УК РФ, причиной неприменения которых является установление чрезмерно высокой суммы неуплаченных страховых взносов.

Несмотря на широкое распространение юридических фикций в уголовном праве, ни этого понятия (словосочетания), ни понятия «правовая фикция» ни в законодательстве, ни в правоприменительной практике не фигурирует. Однако анализ норм закона и судебной практики дают основание утверждать, что юридические фикции в них представлены в завуалированном виде и объясняются целесообразностью или попыткой посредством «правового инструментария выйти за пределы самого себя, ибо в отдельных случаях для всесторонности и полноты уголовно-правового регулирования не хватает именно этого – придания правового значения несуществующему или лишение правового значения существующих фактов» [5, с. 56] или необходимостью упорядочить уголовные правоотношения, восполнять пробелы уголовного законодательства [14, с. 249].

Многообразие юридических фикций в уголовном праве предопределяет их классификацию. Наиболее целесообразным видится их разделение по сфере использования на доктринальные, законодательные и правоприменительные [1, с. 187].

Проявление юридической фикции в нормах УК РФ многообразно. При этом некоторые авторы его сводят лишь к трем группам фикций: определяющим «преступление» и «малозначительное деяние»; используемым в нормах института освобождения от уголовной ответственности; включенным в правила освобождения от наказания [7, с. 320–321]. Такой подход представляется существенно суженным. Он не охватывает огромное количество норм, в которых также усматриваются юридические фикции. Например, она присутствует в положении о равенстве граждан перед законом (ст. 4 УК РФ) – поскольку порядок назначения наказания предполагает целый ряд отступлений от равенства для несовершеннолетних и для женщин (гл. 14, ст. 82 УК РФ и др.) или исключение ответственности для отдельных категорий граждан, совершивших некоторые виды преступлений (примечание 2 к ст. 134 УК РФ, примечание к ст. 316 УК РФ и др.). Проявляются юридические фикции в нормах института соучастия. В частности, в признании исполнителем лица, которое совершило преступление посредством использования лиц, не подлежащих уголовной ответственности (ч. 2 ст. 33 УК РФ). Речь о лице, которое само не выполняет действий, входящих в объективную сторону конкретного состава преступления (деяние в полном объеме выполняет лицо, не подлежащее уголовной ответственности), несмотря на это именно оно признается единоличным исполнителем определенного деяния, что не соответствует действительности. Другим примером служит законодательное положение о том, что создатель организованной группы или преступного сообщества (преступной организации) несет ответственность за все совершенные соответствующей группой или сообществом (организацией) преступления, которые охватывались его умыслом (ч. 5 ст. 35 УК РФ). В данном случае нормативно закреплено наступление уголовной ответственности за преступный умысел, а не его реализацию, которой требует ст. 8 УК РФ. Иными словами, лицо, создавшее организованную группу или сообщество (организацию), может само непосредственно не участвовать в совершенном ими преступлении, но ответственности за совершенные ими преступления подлежит. Более детализированный анализ проявления юридической фикции в институте соучастия представлен А. И. Ситниковой [4, с. 437–439]. В институте иных мер принудительного характера юридическая фикция усматривается в части уравнивания медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь в стационарных условиях с учреждением, исполняющим наказание в виде лишения свободы, что вытекает из норм ст. 103 УК РФ, тогда как они имеют совершенно различное предназначение, функции, подведомственность.

Приведенными примерами проявления использования юридических фикций в положениях Общей части УК РФ не исчерпывается. Они присутствуют в большинстве ее институтов, поэтому, если ограничиваться указанием их наличия лишь в трех из них, описанных выше, это ведет к созданию ошибочного представления об использовании юридической фикции в уголовном законе.

Реже исследователи уделяют внимание наличию юридических фикций в институтах Особенной части УК РФ, тогда как там они также проявляются достаточно широко. Ярким примером может служить использование такого понятия, как «имущество, заведомо добытое преступным путем», фигурирующее в качестве предмета преступления, предусмотренного ст. 175 УК РФ, а также схожее понятие, использованное в конструкциях составов преступлений, предусмотренных ст. 174 и 174.1 УК РФ. Предмет преступлений, описанный в указанных статьях, объединяет единый признак – имущество должно иметь преступное происхождение, должно быть добытым преступным путем, то есть в распоряжении лица оно должно оказаться в результате совершенного преступления. Преступный характер его происхождения является юридической фикцией. Преступность происхождения имущества является лишь гипотетической. Суть в том, что факт совершенного преступления должен быть установлен вступившим в законную силу обвинительным приговором суда. Только после этого фигурирующие в нем имущество может быть признано добытым преступным путем. Истинным было бы положение о том, что преступление совершено в отношении имущества, которое признано в установленном законом порядке предметом другого преступления, подтвержденного вступившим в законную силу обвинительным приговором суда. Для применения норм, предусмотренных ст. 174–175 УК РФ, такого судебного решения в отношении имущества не требуется. Для признания имущества добытым преступным путем законодатель признает достаточным заведомое знание лица о таком его происхождении. Оно предполагает осведомленность лица о происхождении имущества из различных источников (виновный мог видеть и осознавать преступность изъятия имущества, ему могло об этом рассказать иное лицо, в том числе сбытчик такого имущества, и т. д.). По существу, заведомость в указанных уголовно-правовых нормах подразумевает не достоверность знания (таковая может быть, как отмечено выше, основана только на приговоре суда, в котором имущество фигурирует в качестве предмета преступления), а предположение о том, что имущество добыто посредством совершения преступления, которому законодателем придан юридический факт, тогда как действительности такое предположение не соответствует.

Юридическая фикция используется в конструкции преступления, предусмотренного ст. 205.6 УК РФ (несообщение о преступлении). Ответственность наступает за несообщение «о преступлении, о лице (лицах), которое по достоверно известным сведениям готовит, совершает или совершило хотя бы одно из преступлений», установленных в перечне, включенном в диспозицию нормы ст. 205.6 УК РФ. Здесь усматривается ситуация, схожая с изложенной относительно имущества, фигурирующего в ст. 174–175 УК РФ. Достоверность сведений, о которых указано в норме ст. 205.6 УК РФ, может быть установлена только приговором суда, вступившим в законную силу, только уже в отношении деяния, сведения о котором лицо утаивает. Таким образом, чтобы знание лица о готовящемся, совершаемом или совершенном преступлении были достоверными, в их отношении должно иметься вступившее в законную силу обвинительное решение суда. Однако рассматриваемый состав преступления предполагает лишь то, что виновному известны действия, которые только лишь могут содержать признаки перечисленных в ст. 205.6 УК РФ преступлений. Более того, в этой статье УК РФ усматривается двойная юридическая фикция. Перечень преступлений, несообщение о которых носит преступный характер, содержит деяния, субъектом которых является лицо, достигшее 16 лет (ст. 205.2, ч. 1 и 3 ст. 208, 220, 221, 278 УК РФ) и 14 лет (ст. 205, 205.1, 205.3–205.5, 206, ч. 2 ст. 208, 211, 277, 281–281.3, 360 и 361 УК РФ). Субъектом несообщения о них является лицо, достигшее 14 лет. Следовательно, по мысли законодателя, лицо, достигшее 14 лет, должно понимать смысл всех тех деяний, что перечислены в ст. 205.6 УК РФ, что не согласуется с включением в их перечень тех, за совершение которых установлена ответственность с 16 лет. Таким образом, лицо, достигшее 14 лет, подлежит ответственности за несообщение о тех преступлениях, смысл которых оно в полной мере не осознает. Использование в данном случае юридической фикции приводит к тому, что субъектом деяний, предусмотренных ст. 205.2, ч. 1 и 3 ст. 208, 220, 221, 278 УК РФ, лицо достигшее лишь 14 лет, быть не может, но понимает и осознает их при совершении иным лицом. Такое понимание и осознание может быть только предполагаемым, однако данному предположению придается юридический характер установленного факта.

В ряде статей Особенной части УК РФ законодатель установил примечания, содержащие специальные основания освобождения от ответственности за совершение конкретных преступлений. Ряд из них применяется только к лицам, впервые совершившим преступление (ст. 127.1, 145.1 173.1, 187, 195, 198, 199.1 УК РФ и др. – всего 16 статей). В примечании 1 к ст. 134 УК РФ установлены специальные основания освобождения от наказания также к лицу, впервые совершившему деяние, предусмотренное ч. 1 ст. 134 УК РФ.

Отчасти понятие «лицо, впервые совершившее преступление» является юридической фикцией. Некоторые авторы справедливо отмечают, что законодателем предусмотрен механизм, аннулирующий последствия привлечения к ответственности – погашение или снятие судимости [7, с. 321][15, с. 346], после чего лицо, фактически ранее совершившее преступление, юридически признается ранее не преступавшим закон, что не соответствует действительности. Полный перечень обстоятельств, при наличии которых лицо признается совершившим преступление, впервые определен постановлением Пленума Верховного Суда РФ от 27.06.2013 № 19 [16]. Эти обстоятельства и придают данному понятию фиктивный характер, поскольку лицо фактически совершает не первое преступление, тогда как юридически оно признается первым. Так, если предыдущий приговор на момент совершения нового деяния не вступил в законную силу (п. «б»); предыдущий приговор вступил в законную силу, но правовые последствия привлечения лица к ответственности аннулированы (освобождение от наказания в связи с истечением сроков давности исполнения предыдущего обвинительного приговора, снятие или погашение судимости) (п. «в»); предыдущий приговор вступил в законную силу, но на момент судебного разбирательства устранена преступность деяния, за которое лицо было осуждено (п. «г»); если лицо ранее было освобождено от уголовной ответственности (п. «д»).

Юридической фикцией следует признать некоторые самостоятельные преступные деяния, которые по существу являются стадией приготовления к совершению другого деяния (ст. 205.4, 208, 209, 210, 239, 281.3 УК РФ и др.). Также она проявляется в преступлениях, которые сформулированы таким образом, что фактически образуют подстрекательство или пособничество к определенным преступлениям, но им придан статус самостоятельного преступления (ст. 205.1, 281.1, 282.3 УК РФ и др.). Юридической фикцией является признание составом преступления «Занятие высшего положения в преступной иерархии» (ст. 210.1 УК РФ), поскольку ответственность установлена не за совершение деяния, которое должно выражаться в действиях (бездействии), а фактически за занимаемый лицом социальный статус, который сам по себе также есть не что иное, как юридическая фикция.

Дать полный перечень норм Особенной части УК РФ, в которых используется юридическая фикция, не представляется возможным, для этого необходим анализ всех составов преступлений. Вместе с тем на основе приведенных примеров можно констатировать, что их число является весьма обширным.

Изложенное, на наш взгляд, опровергает утверждение некоторых авторов о том, что в уголовном праве фикция «находится исключительно в актах судебного толкования. <…> в настоящее время в российской правовой системе представлены только фикции, установленные высшей судебной инстан­цией» [9, с. 101, 102]. Приведенные примеры наглядно демонстрируют наличие юридических фикций в конструкциях уголовно-правовых норм УК РФ. Сегодня они используются в нем «в качестве неординарного средства решения нетипичных уголовно-правовых ситуаций и повышения качества законодательных предписаний, способствующих за счет фикций достижению более гибкого и эффективного регулирования правоотношений, имеющих конфликтный характер» [17, с. 131].

Достаточно широко юридическая фикция используется в правоприменительной практике. По верному замечанию А. И. Ситниковой они «выступают необходимым инструментом правоприменительной практики, дающим возможность решить наиболее сложные вопросы квалификации преступлений» [4, с. 439], «посредством правоприменительных фикций Верховный Суд РФ более или менее успешно пытается устранить недостаточную гибкость уголовно-правовых норм» [1, с. 191].

Действительно, на использование в практике применения уголовного закона юридических фикций ориентирует сама высшая судебная инстанция. Так, в постановлении от 27.01.1999 «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)» Пленум Верховного Суда РФ дает рекомендацию, согласно которой «при признании убийства совершенным организованной группой действия всех участников независимо от их роли в преступлении следует квалифицировать как соисполнительство» (п. 10) [18]. Таким образом, лицо, которое не являлось непосредственным исполнителем преступления, выполняло в деянии определенную роль (например, только подстрекателя или пособника), однако, являясь членом организованной группы, признается исполнителем преступления, совершенного такой группой. В качестве другого примера приведем рекомендацию Пленума Верховного Суда РФ из его постановления от 09.07.2013 № 24 «О судебной практике по делам о взяточничестве и об иных коррупционных преступлениях», согласно которой «Получение и дача взятки, а равно незаконного вознаграждения при коммерческом подкупе считаются оконченными с момента принятия <…> хотя бы части передаваемых <…> ценностей» [19]. При договоренности дачи/получения взятки в крупном или особо крупном размере частями в несколько приемов реализация приведенной рекомендации приводит к тому, что с момента дачи/получения уже первой части взятки от оговоренного размера (которая сама может составлять мелкий ее размер) содеянное квалифицируется как взяточничество в оговоренном размере – в крупном или особо крупном. Таким образом, фактически совершенное деяние не соответствует его юридической оценке. По сути, она отражает не содеянное (дачу/получение взятки в том объеме, в котором она дана/получена), а намерение дачи/получения взятки в оговоренном размере. Начало реализации такого намерения признается оконченным деянием, в чем, собственно, и проявляется юридическая фикция. Дача и получение взятки по частям согласно доктрине уголовного права образуют продолжаемое преступление. Самой же высшей судебной инстанцией, моментом фактического окончания продолжаемого деяния является совершение последнего из тождественных деяний [20], образующих такое деяние. Соответственно, невыполнение всех эпизодов, образующих дачу/получение взятки в крупном или особо крупном размере (в зависимости от доказанности умысла в отношении ее размера), должно было бы расцениваться только лишь как покушение на преступление, охватываемое умыслом, что соответствовало бы действительности, то есть тому преступному поведению, которое было реализовано. Кстати, отметим, что в п. 16 постановления о взяточничестве также наличествуют и вышеприведенная юридическая фикция относительно квалификации совершения деяния организованной группой.

Некоторыми учеными использование юри­дической фикции в квалификации преступлений объясняется тем, что «суд решает применить к определенной группе общественных отношений наиболее, с его точки зрения, эффективные для обеспечения законности, соблюдения прав и свобод человека и гражданина нормы» [21, с. 61]. Однако вряд ли такое объяснение можно признать приемлемым и заслуживающим поддержки, поскольку юридическая фикция вообще не согласуется с принципом законности, скорее, наоборот, она ему отчасти противоречит, но является тем инструментом, посредством которого придается законный характер тем или иным положениям, которые расходятся с реальностью. Некоторые из приведенных выше случаев использования юридической фикции позволяют усомниться и в эффективности ее применения для цели соблюдения прав и свобод человека. Нормы УК РФ призваны обеспечивать защиту как лиц потерпевших от преступлений, так и их совершивших. Использование юридических фикций в уголовном праве способно как существенно улучшать, так и ухудшать положение лица, в отношении которого она применяется. В любом случае ее применение должно быть минимизировано, устанавливаться в законе и применяться на практике только в крайних случаях, когда ее использование будет вынужденным (оправданным) и обоснованным.

Во всех вышеприведенных нами случаях, кроме одного (признания лица совершившим преступление впервые), юридическая фикция существенно ухудшает положение лица, в отношении которого она применяется. При этом если в одних ситуациях ее применение хоть существенно и ухудшает положение лица, но это можно признать вынужденной мерой и тем самым оправданной, то в других – искусственно созданным без должной в том необходимости, поскольку такое ухудшение представляется противоречащим логике и устоявшимся доктринальным положениям уголовного права. Для наглядности продемонстрируем свое утверждение на примерах.

В частности, признание членов организованной группы соисполнителями совершенных группой преступлений, которые охватывались их умыслом, представляется достаточно оправданным. Соответствующая рекомендация Пленума Верховного Суда РФ по оценке их действий продиктована тем, что в противном случае квалификация действий двух исполнителей без предварительного сговора была бы более тяжкой, чем участников организованной группы [22, с. 66].

Примером неоправданных случаев использования юридической фикции служат нормы, согласно которым менее опасная преступная деятельность (фактическое пособничество) признается самостоятельным преступлением и способна повлечь более строгое наказание, чем сама та преступная деятельность, которой оказывалось пособничество. Например, речь может идти о содействии террористической или диверсионной деятельности, выделенных законодателем в самостоятельные составы преступлений, тогда как, по сути, различные формы их проявления образуют подстрекательство или пособничество [23] к конкретным террористическим или диверсионным преступлениям. А. М. Абдулатипов в таком подходе усматривает перенос, в частности, в ст. 205.1 УК РФ содержания нормы ч. 5 ст. 33 УК РФ Общей части, причем, он подчеркивает, – без надобности, так как содействие охватывается ссылкой на ч. 5 ст. 33 УК РФ, а склонение – на ч. 4 ст. 33 УК РФ, что, по его мнению, создает конкуренцию положений Общей и Особенной частей УК РФ, которая приводит к их коллизии, нарушению системности закона и дублированию норм Общей и Особенной части УК РФ [24, с. 110–112], с чем полностью следует согласиться.

Наказание за совершение таких искусственно созданных деяний (в которых выделена деятельность соучастника конкретного преступления в самостоятельное деяние) может быть значительно более строгим, чем за то, совершению которого содействует виновный (к которому склоняет или совершению которого способствует), что противоречит логике и отражает несогласованность взаимосвязанных уголовно-правовых норм. Так, в ст. 205.1 УК РФ предусмотрена ответственность за содействие террористической деятельности, которая выражается в склонении, вербовке, ином вовлечении лица в совершение хотя бы одного из преступлений, предусмотренных ст. 205.2, ч. 1–2 ст. 206, ст. 208 УК РФ и др. В санкции ч. 1 ст. 206 УК РФ максимально строгим наказанием установлено лишение свободы сроком до 10 лет, в ч. 2 – сроком до 15 лет, тогда как в ч. 1 ст. 205.1 УК РФ – до 15 лет, в ч. 2 до 20 лет. Таким образом, фактическая подстрекательская или пособническая деятельность к захвату заложника, опираясь на санкции, получается более общественно опасной, чем сам такой захват. Становится это возможным благодаря юридической фикции. В данном случае она существенно ухудшает положение тех лиц, в отношении которых применяется (относительно лиц, только содействующих совершению захвата заложников, но непосредственно не участвующих в нем). Такой подход противоречит устоявшемуся научному мнению и судебной практике о том, что действия исполнителя более опасны, чем подстрекателя или пособника.

Для подтверждения стоит лишь обратиться к судебной практике по различным преступлениям, совершенным в соучастии, и становится очевидным, что действия подстрекателя и (или) пособника наказываются судом ближе к нижнему пределу санкции, предусмотренной соответствующей статьей Особенной части УК РФ. Так, подстрекателю по ч. 3 ст. 33, ч. 1 ст. 286 УК РФ был назначен штраф 15 тысяч рублей [25], что составило менее 1/5 от максимального размера, установленного санкцией ч. 1 ст. 286 УК РФ, которой предусмотрен штраф до 80 тысяч рублей; по ч. 4 ст. 33, ч. 3 ст. 272 УК РФ назначен штраф 50 тысяч рублей [26], что составляет лишь 1/10 от максимального его размера, определенного санкцией ч. 3 ст. 272 УК РФ в 500 тысяч рублей. Схожая картина наблюдается при назначении наказания пособникам преступлений. Например, по ч. 5 ст. 33, ч. 3 ст. 159 УК РФ было назначено лишение свободы сроком 1 год 2 месяца [27], то есть 1/5 от максимального срока лишения свободы, установленного санкцией соответствующей нормы, в которой предусмотрено до 6 лет лишения свободы; по ч. 5 ст. 33, ч. 1 ст. 205.1 УК РФ назначено лишение свободы сроком на 7 лет [28], что является минимальным сроком данного вида наказания, так как санкцией ч. 1 ст. 205.1 УК РФ установлено лишение свободы сроком от 7 до 15 лет.

Еще более очевидным выглядит ухудшение положения лиц, к которым применяется юридическая фикция в продолжаемом взяточничестве, поскольку, как отмечено выше, при договоренности о даче/получении взятки в крупном или особо крупном размере, дача/получение уже первой ее части признается оконченным деянием в размере взятки, охватываемом умыслом. Таким образом, даже дача/получение мелкой суммы может влечь вменение оконченного получения/дачи взятки в крупном (особо крупном) размере, тем самым образуя особо квалифицированные деяния (ч. 5–6 ст. 290 и ч. 4–5 ст. 291 УК РФ), которые являются особо тяжкими. Иной подход применяется к оценке продолжаемых деяний других видов: продолжаемой кражи, сбыта наркотических средств в крупном размере по частям и др. Невыполнение всех образующих их эпизодов влечет вменение покушения на деяние в соответствии с умыслом (размером хищения, наркотического средства). Такая оценка действий виновного ни у кого не вызывает возражений, поскольку полностью соответствует фактическому поведению. Таким же образом должны квалифицироваться и продолжаемые дача/получение взятки, а не с момента передачи/получения уже первой ее части. Признать вынужденным рекомендованный Пленумом Верховного Суда РФ подход к их оценке не представляется возможным (например, невозможно обосновать, что взяточничество более опасно, чем сбыт наркотических средств, и т. д.).

Случаи использования юридической фикции, улучшающие положение виновных лиц, также могут быть как оправданными (например, с точки зрения справедливости и гуманизма), так и нет. Продемонстрировать это можно на основе понятия лица, признаваемого совершившим преступление впервые. Как уже упоминалось, перечень обстоятельств, в силу которых лицо признается таковым, представлен в постановлении Пленума Верховного Суда РФ [16]. Юридическая фикция в этом понятии проявляется в случаях, когда фактически лицо совершает преступление повторно и даже многократно, однако юридически каждый раз признается совершившим его впервые. Так, если преступление совершается после снятия или погашения судимости, то по меньшей мере можно говорить о том, что лицо отбыло наказание за ранее совершенное деяние, в период судимости соблюдало закон (проявляло отсутствие намерения совершить преступление), тогда признание нового преступления первым можно обосновать предшествующим правопослушным поведением и тем самым оправданным. В остальных случаях совершенные преступления вряд ли можно признать совершенными впервые. Ученые небезосновательно оспаривают признание лица совершившим преступление впервые в случае, если оно ранее, совершив деяние, было освобождено от ответственности по нереабилитирующим обстоятельствам, так как по факту совершенного деяния проводится расследование, лицо признает свою вину в его совершении и т. д., а также констатируют, что лицо может многократно совершать идентичные деяния, и при этом у него сохраняется право на освобождение от ответственности по одним и тем же основаниям [29, с. 89], каждый раз оно юридически признается лицом, совершившим преступление впервые. Основу такого положения и создает юридическая фикция. Поэтому правы ученые, которые при наличии таких положений в УК РФ ставят вопрос об эффективности уголовно-правовой защиты соответствующих отношений, а также о реализации задачи уголовного закона относительно предупреждения преступлений (ч. 1 ст. 2 УК РФ) [29, с. 89]. Действительно, некоторые из оснований признания лица совершившим преступление впервые не соответствуют задаче предупреждения совершения новых преступлений лицом, ранее их совершавшим. Кроме того, по нашему мнению, такие положения противоречат принципу справедливости. Поэтому следует согласиться и поддержать предложение о том, что только один раз лицу должно быть дано право доказать, что совершенное деяние – это не закономерность в его жизни [30, с. 32].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Юридическая фикция как механизм признания юридическим фактом явления, которое не соответствует действительности (фактическим, объективным обстоятельствам), в уголовном праве является достаточно широко распространенным явлением. Прямо не называя, законодатель ее использует в завуалированном виде в конструкциях уголовно-правовых норм как Общей, так и Особенной части УК РФ. Формируется она посредством использования различных нормативных конструкций и имеет различные проявления.

Еще более широко, чем в законе, она фигурирует в правоприменительной практике, поскольку кладется в основу квалификации преступных деяний. Рекомендации по ее применению содержатся в ряде постановлений Пленума Верховного Суда РФ (о судебной практике по делам об убийстве, о преступлениях против половой неприкосновенности и половой свободы личности и др.).

Использование юридической фикции как в конструкциях уголовно-правовых норм, так и в практической деятельности существенно улучшает или ухудшает положение тех лиц, в отношении которых она применяется. При этом анализ применения юридических фикций позволяет констатировать, что в одних случаях их использование является вынужденной мерой (и поэтому оправданной), обеспечивающей справедливое применение уголовного закона, тогда как в других противоречит устоявшимся теоретическим положениям и сложившейся правоприменительной практике по схожим делам, в которых она не применяется.

Особенность юридической фикции в уголовном праве проявляется в том, что она всегда обладает императивно-деформирующим характером, в связи с чем, по справедливому заявлению некоторых ученых, ее использование должно быть ограниченным во всех отраслях права [14, с. 250], а по нашему мнению, прежде всего в уголовном, поскольку последнее обладает карательным потенциалом, применение которого нередко ставится в зависимость от юридической фикции.

Являясь вспомогательным механизмом правового регулирования, юридическая фикция составляет необходимый элемент текста уголовного закона. Ее использование в нормах УК РФ, во-первых, способствует усвоению смыла уголовно-правовых запретов и его донесения как до граждан, которым они адресованы, так и до правоприменителя, который реализует их практическое толкование и применение, и, во вторых, позволяет преодолевать неопределенность отдельных положений и устранять противоречия в реализации уголовно-правовых предписаний. Вместе с тем разнообразие ее проявления в уголовном праве вызывает много дискуссионных вопросов, в связи с чем заслуживает дальнейшего исследования.